Библиотека RIN.RU

Короленко В. Г. - В дурном обществе





Страницы:[1][2][3][4][5][6][7] ...[13]
В. Г. Короленко
В дурном обществе (1885)

Книга: В. Г. Короленко. Собрание сочинений. Том 2. Повести и рассказы
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1954
Подготовка текста и примечания: С. Л. КОРОЛЕНКО и Н. В. КОРОЛЕНКО-ЛЯХОВИЧ
Из детских воспоминаний моего приятеля

I. РАЗВАЛИНЫ

Моя мать умерла, когда мне было шесть лет. Отец, весь отдавшись своему горю, как будто совсем забыл о моем
существовании. Порой он ласкал мою маленькую сестру и по-своему заботился о ней, потому что в ней были черты матери.
Я же рос, как дикое деревцо в поле, - никто не окружал меня особенною заботливостью, но никто и не стеснял моей свободы.
Местечко, где мы жили, называлось Княжье-Вено, или, проще, Княж-городок. Оно принадлежало одному захудалому,
но гордому польскому роду и представляло все типические черты любого из мелких городов Юго-западного края, где, среди
тихо струящейся жизни тяжелого труда и мелко-суетливого еврейского гешефта, доживают свои печальные дни жалкие
останки гордого панского величия.
Если вы подъезжаете к местечку с востока, вам прежде всего бросается в глаза тюрьма, лучшее архитектурное
украшение города. Самый город раскинулся внизу над сонными, заплесневшими прудами, и к нему приходится спускаться
по отлогому шоссе, загороженному традиционною "заставой". Сонный инвалид, порыжелая на солнце фигура,
олицетворение безмятежной дремоты, лениво поднимает шлагбаум, и - вы в городе, хотя, быть может, не замечаете этого
сразу. Серые заборы, пустыри с кучами всякого хлама понемногу перемежаются с подслеповатыми, ушедшими в землю
хатками. Далее широкая площадь зияет в разных местах темными воротами еврейских "заезжих домов", казенные
учреждения наводят уныние своими белыми стенами и казарменно-ровными линиями. Деревянный мост, перекинутый через
узкую речушку, кряхтит, вздрагивая под колесами, и шатается, точно дряхлый старик. За мостом потянулась еврейская
улица с магазинами, лавками, лавчонками, столами евреев-менял, сидящих под зонтами на тротуарах, и с навесами
калачниц. Вонь, грязь, кучи ребят, ползающих в уличной пыли. Но вот еще минута и - вы уже за городом. Тихо шепчутся
березы над могилами кладбища, да ветер волнует хлеба на нивах и звенит унылою, бесконечною песней в проволоках
придорожного телеграфа.
Речка, через которую перекинут упомянутый мост, вытекала из пруда и впадала в другой. Таким образом, с севера и
юга городок ограждался широкими водяными гладями и топями. Пруды год от году мелели, зарастали зеленью, и высокие
густые камыши волновались, как море, на громадных болотах. Посредине одного из прудов находится остров. На острове -
старый, полуразрушенный замок.
Я помню, с каким страхом я смотрел всегда на это величавое дряхлое здание. О нем ходили предания и рассказы один
другого страшнее. Говорили, что остров насыпан искусственно, руками пленных турок. "На костях человеческих стоит
старое замчи`ще, - передавали старожилы, и мое детское испуганное воображение рисовало под землей тысячи турецких
скелетов, поддерживающих костлявыми руками остров с его высокими пирамидальными тополями и старым замком. От
этого, понятно, замок казался еще страшнее, и даже в ясные дни, когда, бывало, ободренные светом и громкими голосами
птиц, мы подходили к нему поближе, он нередко наводил на нас припадки панического ужаса, - так страшно глядели черные
впадины давно выбитых окон; в пустых залах ходил таинственный шорох: камешки и штукатурка, отрываясь, падали вниз,
будя гулкое эхо, и мы бежали без оглядки, а за нами долго еще стояли стук, и топот, и гоготанье.
А в бурные осенние ночи, когда гиганты-тополи качались и гудели от налетавшего из-за прудов ветра, ужас разливался
от старого замка и царил над всем городом. "Ой-вей-мир!" [О горе мне (евр.)] - пугливо произносили евреи; богобоязненные
старые мещанки крестились, и даже наш ближайший сосед, кузнец, отрицавший самое существование бесовской силы,
выходя в эти часы на свой дворик, творил крестное знамение и шептал про себя молитву об упокоении усопших.
Старый, седобородый Януш, за неимением квартиры приютившийся в одном из подвалов замка, рассказывал нам не
раз, что в такие ночи он явственно слышал, как из-под земли неслись крики. Турки начинали возиться под островом, стучали
костями и громко укоряли панов в жестокости. Тогда в залах старого замка и вокруг него на острове брякало оружие, и паны
громкими криками сзывали гайдуков. Януш слышал совершенно ясно, под рев и завывание бури, топот коней, звяканье
сабель, слова команды. Однажды он слышал даже, как покойный прадед нынешних графов, прославленный на вечные веки
своими кровавыми подвигами, выехал, стуча копытами своего аргамака, на середину острова и неистово ругался:
"Молчите там, лайдаки [Бездельники (польск.)], пся вяра!"
Потомки этого графа давно уже оставили жилище предков. Большая часть дукатов и всяких сокровищ, от которых
прежде ломились сундуки графов, перешла за мост, в еврейские лачуги, и последние представители славного рода
выстроили себе прозаическое белое здание на горе, подальше от города. Там протекало их скучное, но все же торжественное
существование в презрительно-величавом уединении.
Изредка только старый граф, такая же мрачная развалина, как и замок на острове, появлялся в городе на своей старой
английской кляче. Рядом с ним, в черной амазонке, величавая и сухая, проезжала по городским улицам его дочь, а сзади
почтительно следовал шталмейстер. Величественной графине суждено было навсегда остаться девой. Равные ей по
происхождению женихи, в погоне за деньгами купеческих дочек за границей, малодушно рассеялись по свету, оставив
родовые замки или продав их на слом евреям, а в городишке, расстилавшемся у подножия ее дворца, не было юноши,
который бы осмелился поднять глаза на красавицу-графиню. Завидев этих трех всадников, мы, малые ребята, как стая птиц,
снимались с мягкой уличной пыли и, быстро рассеявшись по дворам, испуганно-любопытными глазами следили за
мрачными владельцами страшного замка.
В западной стороне, на горе, среди истлевших крестов и провалившихся могил, стояла давно заброшенная униатская
часовня. Это была родная дочь расстилавшегося в долине собственно обывательского города. Некогда в ней собирались, по
звону колокола, горожане в чистых, хотя и не роскошных кунтушах, с палками в руках, вместо сабель, которыми гремела
мелкая шляхта, тоже являвшаяся на зов звонкого униатского колокола из окрестных деревень и хуторов.
Отсюда был виден остров и его темные громадные тополи, но замок сердито и презрительно закрывался от часовни
густою зеленью, и только в те минуты, когда юго-западный ветер вырывался из-за камышей и налетал на остров, тополи
гулко качались, и из-за них проблескивали окна, и замок, казалось, кидал на часовню угрюмые взгляды. Теперь и он, и она
были трупы. У него глаза потухли, и в них не сверкали отблески вечернего солнца; у нее кое-где провалилась крыша, стены
осыпались, и, вместо гулкого, с высоким тоном, медного колокола, совы заводили в ней по ночам свои зловещие песни.
Но старая, историческая рознь, разделявшая некогда гордый панский замок и мещанскую униатскую часовню,
продолжалась и после их смерти: ее поддерживали копошившиеся в этих дряхлых трупах черви, занимавшие уцелевшие
углы подземелья, подвалы. Этими могильными червями умерших зданий были люди.
Было время, когда старый замок служил даровым убежищем всякому бедняку без малейших ограничений. Все, что не
находило себе места в городе, всякое выскочившее из колеи существование, потерявшее, по той или другой причине,
возможность платить хотя бы и жалкие гроши за кров и угол на ночь и в непогоду, - все это тянулось на остров и там, среди
развалин, преклоняло свои победные головушки, платя за гостеприимство лишь риском быть погребенными под грудами
старого мусора. "Живет в замке" - эта фраза стала выражением крайней степени нищеты и гражданского падения. Старый
замок радушно принимал и покрывал и перекатную голь, и временно обнищавшего писца, и сиротливых старушек, и
безродных бродяг. Все эти существа терзали внутренности дряхлого здания, обламывая потолки и полы, топили печи, что-то
варили, чем-то питались, - вообще, отправляли неизвестным образом свои жизненные функции.
Однако настали дни, когда среди этого общества, ютившегося под кровом седых руин, возникло разделение, пошли
раздоры. Тогда старый Януш, бывший некогда одним из мелких графских "официалистов" {Прим. стр. 11}, выхлопотал себе
нечто вроде владетельной хартии и захватил бразды правления. Он приступил к преобразованиям, и несколько дней на
острове стоял такой шум, раздавались такие вопли, что по временам казалось, уж не турки ли вырвались из подземных
темниц, чтоб отомстить утеснителям. Это Януш сортировал население развалин, отделяя овец от козлищ. Овцы, оставшиеся
попрежнему в замке, помогали Янушу изгонять несчастных козлищ, которые упирались, выказывая отчаянное, но
бесполезное сопротивление. Когда, наконец, при молчаливом, но, тем не менее, довольно существенном содействии
будочника, порядок вновь водворился на острове, то оказалось, что переворот имел решительно аристократический
характер. Януш оставил в замке только "добрых христиан", то есть католиков, и притом преимущественно бывших слуг или
потомков слуг графского рода. Это были все какие-то старики в потертых сюртуках и "чамарках" {Прим. стр. 11}, с
громадными синими носами и суковатыми палками, старухи, крикливые и безобразные, но сохранившие на последних
ступенях обнищания свои капоры и салопы. Все они составляли однородный, тесно сплоченный аристократический кружок,
взявший как бы монополию признанного нищенства. В будни эти старики и старухи ходили, с молитвой на устах, по домам
более зажиточных горожан и среднего мещанства, разнося сплетни, жалуясь на судьбу, проливая слезы и клянча, а по
воскресеньям они же составляли почтеннейших лиц из той публики, что длинными рядами выстраивалась около костелов и
величественно принимала подачки во имя "пана Иисуса" и "панны Богоматери".


Страницы:[1][2][3][4][5][6][7] ...[13]

Короленко В. Г. - В дурном обществе