Библиотека RIN.RU

Короленко В. Г. - Братья Мендель





Страницы:[1][2][3][4][5][6][7] ...[15]
В. Г. Короленко
Братья Мендель

Книга: В. Г. Короленко. Собрание сочинений. Том 2. Повести и рассказы
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1954
Подготовка текста и примечания: С. Л. КОРОЛЕНКО и Н. В. КОРОЛЕНКО-ЛЯХОВИЧ
Рассказ моего знакомого

I

...Вы знаете, я родился и вырос в так называемой теперь "черте оседлости", и у меня были товарищи, скажу даже друзья
детства - евреи, с которыми я учился.
Наш город был один из глухих городов "черты". В то время как в других местах и костюмы, и нравы еврейской среды
уже сильно менялись, - у нас, несмотря на то, что еще не исчезла память о драконовских мерах прежнего начальства,
резавшего пейсы и полы длинных кафтанов, - особенности еврейского костюма уцелели в полной неприкосновенности.
Полицейские облавы прежних времен имели исключительно характер "фискальный". Еврейское общество платило, что
следует, и после этого все опять шло по-старому.
Впрочем, я уже не помню этих облав. Прогресс брал свое: "фиск" принял менее дикие формы.
В нашем городе было несколько хедеров и одно еврейское ремесленное училище. Оно было основано каким-то
филантропом, уроженцем города, сделавшим карьеру в других местах, частью даже за границей. Он с сожалением смотрел
на ту отсталость, в которой коснели евреи на его родине, и находил, что они слишком исключительно предаются торговле и
мелкому гешефту. В талмуде говорится: почернеют лица у народа, преданного исключительно торговле... Это тоже одно из
проклятий изгнания, предсказанное еще Иакову. Чтобы ослабить тяжесть этого проклятия, филантроп решил поощрять
ремесла и постепенно ввести в косную среду элементы светского просвещения. В училище преподавали
общеобразовательные предметы, арифметику, немного физики, алгебру и геометрию.
Но все это нужно было делать с разумною осторожностью, чтобы не отпугивать среду: в школу ходил также меламед
{Прим. стр. 400}, и в известные часы, в промежуток между другими уроками, из классных комнат неслось тонкое,
многоголосое жужжание. Высокий носовой тенор меламеда речитативом произносил какой-нибудь стих, а затем класс пел,
чмокал и жужжал нараспев соответственную "тосефту" {Прим. стр. 400}. Младшие ученики ходили в долгополых
кафтанчиках, в ермолках и отращивали пейсики. В старших классах, ввиду удобства для работы, воспитанники носили
рабочие блузы, пиджаки и даже порой щеголяли в крахмальных воротничках и котелках. Это уже был прогрессивный
компромисс, и старики неодобрительно качали головами.
Во главе школы стоял господин Мендель.
Это был человек очень подходящий для своей роли. При самом основании школы филантроп прислал его откуда-то из
других более цивилизованных мест. Он носил старозаветный еврейский костюм: долгополый кафтан из тонкого сукна,
сшитый таким образом, что он одновременно напоминал и лапсердак, и европейский сюртук. В официальных случаях он
надевал настоящий сюртук. Из-под его жилета, когда он вынимал часы, виднелись шелковые "цицес", вроде моточков ниток,
ритуальная принадлежность традиционного еврейского костюма.
Училище выпустило уже много ремесленников, и они пользовались отличной репутацией. На годичных актах
присутствовали губернаторы. Тогда еще считалось, что содействовать просвещению еврейской массы - полезно. Думали, что
таким образом может произойти постепенная ассимиляция. Учеников школы охотно брали к себе помещики для разных
работ в имениях, и при этом нельзя было иметь уверенность, что им не приходится порой вкушать "треф" {Прим. стр. 400};
но в школе все обряды исполнялись строго, и сам господин Мендель никогда не пропускал ни шему, ни тефилы {Прим. стр.
400}. Посетителям нередко приходилось ожидать, пока г-н Мендель с талесом и тфилим {Прим. стр. 401}, похожий на
ветхозаветного иудея, доканчивал свои молитвы, жужжа и покачиваясь на восток...
- О, Мендель-отец настоящий еврей! - говорили в городе. А настоящий еврей, как известно, исполняет ежедневно не
менее ста заповедей... Так говорит талмуд...
Отца и матери я не помнил и вырос в семье дяди. У дяди и его жены была только одна дочь, и они любили меня как
сына. Дядя по принципу воздерживался от проявлений нежности, которые считал вредными для мальчика. Тетка, существо
очень доброе и любящее, отдавала мне весь избыток нежности, не уходивший на одну дочь, и я совсем не чувствовал своего
сиротства.
Дядя был видный чиновник либерального тогда акцизного ведомства. В этом ведомстве терпелась значительная доля
свободомыслия, которое, по тогдашним взглядам, гарантировало от традиционного взяточничества. И действительно, дядя
отличался в губернской среде значительной свободой взглядов и строгой честностью.
Однажды ему пришлось сделать в ремесленном училище большой заказ для канцелярий, и на этой почве он
познакомился с г-ном Менделем. Сначала он съездил в мастерские; посещение пришлось повторить для разных указаний, а
затем между ним и Менделем завязались довольно близкие личные отношения.
Дядя, человек с небольшим образованием (он был, впрочем, вольнослушателем университета), много читал и имел
большую склонность "к умозрительным наукам и отчасти даже к философии", - как порой выражался он сам. Религиозные
вопросы интересовали его глубоко и сильно. Многое в том, что он читал, как я теперь вспоминаю, он понимал весьма
своеобразно, но, во всяком случае, он выработал "своим умом" некоторую систему взглядов, вполне подходящую для
собственного употребления и придававшую ему нравственную устойчивость и душевную ясность.
С г-ном Менделем они как-то скоро сошлись. Несмотря на разницу национальностей, у них оказались родственные
натуры. Несмотря на искреннюю набожность Менделя, в нем до известной степени чувствовалась та склонность к
"разумному компромиссу", которая в сношениях с христианами выделяла его из фанатически правоверной среды. Целые
вечера дядя и Мендель проводили в разговорах. Мендель хорошо знал талмуд и порой расцвечивал свою речь по-восточному
яркими, своеобразными притчами и сравнениями. Дядя убежденно считал христианство лучшей религией и последним
откровением, хотя и допускал, что в него проникли некоторые искажения. Порой он довольно горячо принимался
доказывать эти преимущества г-ну Менделю. Последний осторожно, но очень убежденно отстаивал Моисеев закон.
Впрочем, оба сходились на уважении ко всякой искренней вере. Так как индивидуальная мысль легко может приводить к
опаснейшим заблуждениям и полному неверию, а полное неверие представлялось обоим самым худшим из душевных
состояний, - то всего осторожнее держаться той веры, в которой человек родился. Дядя допускал возможность перехода к
"лучшей вере", но не иначе, как в порыве истинного религиозного пафоса и душевного просветления. У него, кажется, была
некоторая надежда, что ему, быть может, суждено убедить таким образом г-на Менделя. У г-на Менделя такой надежды,
конечно, быть не могло, и он был совершенно лишен прозелитизма. Он никогда не нападал, и если вступал в споры с дядей
на религиозной почве, то лишь по обязанности "доброго еврея" исповедовать бога Авраама, Исаака и Иакова во всякое время
и при всяких подходящих обстоятельствах. В этом было больше страха показаться отступающим от своего исповедания, чем
стремления победить чужое... Говорил он необыкновенно спокойно и часто озадачивал дядю какой-нибудь яркой "агадой"
{Прим. стр. 402}, поражавшей восприимчивое воображение. Порой, после ухода умного еврея, дядя до поздней ночи сидел
за своим столом, качаясь в кресле, или ходил из угла в угол, что-то обдумывая и подыскивая возражения. И потом они опять
начинали спор с этого места.
Время в провинции, и особенно в нашем городе, без железной дороги, было глухое, и эти два человека поддерживали
взаимным общением свои умственные интересы. На этой почве сближение между умным евреем и видным губернским
чиновником росло, и вскоре они познакомились и семьями. Мендели стали появляться в нашей гостиной, где, конечно, им
приходилось встречаться также с господами я дамами губернского общества.
Мендель при этом держался просто, но с той внешней, так сказать, традиционной почтительностью, под которой
классовая или национальная подчиненность часто уживается с глубоким и спокойным самоуважением. В его приемах как-то
едва ощутимо сказывалось как будто непрестанное сознание, что вот он, "простой себе еврей", сидит в гостиной или в
кабинете у "гоя" [Иноверец, не-еврей (евр.)], важного "пурица" и чиновника, и что для его долгополого кафтана, хотя и
сшитого из тонкого сукна, - это большая честь... Но это была именно внешняя манера, своего рода национальная традиция,
которую он носил вместе с долгополым кафтаном и вьющимися пейсами. Ему же лично принадлежало то полное
внутреннего достоинства, почти аристократическое спокойствие, с которым он проявлял эту традицию. В случаях, когда ему
приходилось подкрепить какое-нибудь обещание, подтвердить торжественное заверение, - он произносил неизменную
фразу:
- Как честный еврей! - Иногда это произносилось даже по-еврейски: "ви их бин а ид"... В этой формуле эпитет
"честный" выпускался. Достаточно того, что говорящий - еврей! Этим сказано все, что нужно... Фраза звучала торжественно,
почти гордо...
В его лице, тонком, довольно красивом и выразительном, еврейский тип сказывался довольно ясно.
Жена его была настоящая "дама", и по первому взгляду в ней трудно было признать еврейку. Она, очевидно, получила
"порядочное", как тогда говорили, то есть светское воспитание где-то в Галиции, чисто говорила по-польски, а по-русски с


Страницы:[1][2][3][4][5][6][7] ...[15]

Короленко В. Г. - Братья Мендель